Бендик Гиске: свобода в ограничениях

ИНТЕРВЬЮ: ТАНЯ ВОЙТКО
ФОТО: КЛАРА ВИЛЬДБЕРГЕР
______

Норвежский саксофонист Бендик Гиске — музыкант, который не только не соответсвует никаким стандартам классической джазовой школы, но еще и подпитывается своими оппозиционными взглядами на ее каноны. Бендик считает, что нужно всегда оставаться в оппозиции, чтобы выйти из зоны комфорта и открывать для себя что-то новое.


Поставив перед собой строгие ограничения и используя лишь один инструмент и технику циркулярного дыхания, он находит новые звучания и говорит о том, что подобные рамки на самом деле и предоставляют множество свободы.

Бендик Гиске: свобода в ограничениях

ИНТЕРВЬЮ: ТАНЯ ВОЙТКО
ФОТО: КЛАРА ВИЛЬДБЕРГЕР
______

Норвежский саксофонист Бендик Гиске — музыкант, который не только не соответсвует никаким стандартам классической джазовой школы, но еще и подпитывается своими оппозиционными взглядами на ее каноны. Бендик считает, что нужно всегда оставаться в оппозиции, чтобы выйти из зоны комфорта и открывать для себя что-то новое.


Поставив перед собой строгие ограничения и используя лишь один инструмент и технику циркулярного дыхания, он находит новые звучания и говорит о том, что подобные рамки на самом деле и предоставляют множество свободы.

Бендик Гиске: свобода в ограничениях

ИНТЕРВЬЮ: ТАНЯ ВОЙТКО
ФОТО: КЛАРА ВИЛЬДБЕРГЕР
______

Норвежский саксофонист Бендик Гиске — музыкант, который не только не соответсвует никаким стандартам классической джазовой школы, но еще и подпитывается своими оппозиционными взглядами на ее каноны. Бендик считает, что нужно всегда оставаться в оппозиции, чтобы выйти из зоны комфорта и открывать для себя что-то новое.


Поставив перед собой строгие ограничения и используя лишь один инструмент и технику циркулярного дыхания, он находит новые звучания и говорит о том, что подобные рамки на самом деле и предоставляют множество свободы.

Бендик Гиске: свобода в ограничениях

ИНТЕРВЬЮ: ТАНЯ ВОЙТКО
ФОТО: КЛАРА ВИЛЬДБЕРГЕР
______

Норвежский саксофонист Бендик Гиске — музыкант, который не только не соответсвует никаким стандартам классической джазовой школы, но еще и подпитывается своими оппозиционными взглядами на ее каноны. Бендик считает, что нужно всегда оставаться в оппозиции, чтобы выйти из зоны комфорта и открывать для себя что-то новое.


Поставив перед собой строгие ограничения и используя лишь один инструмент и технику циркулярного дыхания, он находит новые звучания и говорит о том, что подобные рамки на самом деле и предоставляют множество свободы.

Бендик Гиске: свобода в ограничениях

ИНТЕРВЬЮ: ТАНЯ ВОЙТКО
ФОТО: КЛАРА ВИЛЬДБЕРГЕР
______

Норвежский саксофонист Бендик Гиске — музыкант, который не только не соответсвует никаким стандартам классической джазовой школы, но еще и подпитывается своими оппозиционными взглядами на ее каноны. Бендик считает, что нужно всегда оставаться в оппозиции, чтобы выйти из зоны комфорта и открывать для себя что-то новое.


Поставив перед собой строгие ограничения и используя лишь один инструмент и технику циркулярного дыхания, он находит новые звучания и говорит о том, что подобные рамки на самом деле и предоставляют множество свободы.

Бендик Гиске: свобода в ограничениях

ИНТЕРВЬЮ: ТАНЯ ВОЙТКО
ФОТО: КЛАРА ВИЛЬДБЕРГЕР
______

Норвежский саксофонист Бендик Гиске — музыкант, который не только не соответсвует никаким стандартам классической джазовой школы, но еще и подпитывается своими оппозиционными взглядами на ее каноны. Бендик считает, что нужно всегда оставаться в оппозиции, чтобы выйти из зоны комфорта и открывать для себя что-то новое.


Поставив перед собой строгие ограничения и используя лишь один инструмент и технику циркулярного дыхания, он находит новые звучания и говорит о том, что подобные рамки на самом деле и предоставляют множество свободы.

Твое детство проходило между Бали и Осло. Что связывает тебя с Бали?

Моя мама была частью художественного комьюнити в Убуде на Бали и на протяжении пяти-шести лет в детстве я все время переезжал туда-сюда вместе с ней. Сперва она съездила туда на 3 месяца, затем на 5 месяцев, затем на год. Это шло по нарастающей.


Чем занималась твоя мама?

Она художник, в основном она создавала скульптуры и украшения, а еще коллекционировала маски. 


Насколько сильно повлияла на тебя балийская культура?

Колоссально. Впервые, мы провели там всего 3-4 месяца. В это время я учился на дому, в течение дня я ходил в основном в танцевальную и музыкальную школу. Там был мужчина по имени Ваян. Балийцы называют детей, основываясь на том, в каком порядке они рождаются. Ваян — это первый ребенок, Мадэ — второй и т.д. Так вот, Ваян был старшим в семье, взрослым мужчиной — танцором и музыкантом. Поэтому я следил за ним и смотрел его выступления почти каждую ночь, он устраивал шоу где-то 5 раз в неделю. Я практиковал балийский танец и учился играть на гамелане и генданге.

То есть музыка всегда была частью твоей жизни.

Насколько я помню, я всегда был окружен музыкальными инструментами, все вокруг пели и танцевали. Это было важной частью самовыражения в моей семье и комьюнити в Норвегии. Я обучался в частной вальдорфской школе, где мы танцевали и занимались музыкой. Думаю, что в детстве, когда много путешествуешь между континентами и пребываешь между английским, норвежским, индонезийским и балийским языками, необходимо найти невербальные способы самовыражения.


Как саксофон появился в твоей жизни?

Вернувшись в Норвегию, мне необходимо было влиться в социальную жизнь. Мне было 12 лет и я начал заниматься в школьном оркестре, где меня спросили, на каком инструменте я бы хотел играть. На тот момент, саксофон был самой крутой вещью, которую я когда-либо видел, так что это был логичный и легкий выбор для меня. А еще я хорошо знал, как использовать свои легкие благодаря пению и игре на разных духовых инструментах. 


Как твое отношение к инструменту менялось со временем? Ты когда-нибудь испытывал желание попробовать что-то другое?

Все время! Я не хочу романтизировать саксофон, рассказывая, что это лучший инструмент в мире. Это всего лишь оборудование и я просто хорошо умею им пользоваться. Было время, когда я переехал в Берлин и зарабатывал на жизнь, играя на саксофоне. С одной стороны — это здорово, это способ исследовать музыку еще и на повседневной работе. Но это не вдохновляло меня с художественной точки зрения.


И, конечно же, кто не хочет заниматься электронной музыкой, когда переезжает в Берлин? Я тоже начал писать много электронной музыки. Я делал это и до переезда в Берлин — писал музыку для других артистов, для танца и театра. Сегодняшний мой проект в значительной степени заключается в том, что я продолжаю создавать электронную музыку с использованием саксофона.


Только с саксофоном я могу вытащить наружу личное, чувствовать себя реальным, передать частицу себя.

Когда я писал электронную музыку, мне казалось, что я не могу достичь той точки, в которой она бы становилась сугубо моей.

Твое детство проходило между Бали и Осло. Что связывает тебя с Бали?

Моя мама была частью художественного комьюнити в Убуде на Бали и на протяжении пяти-шести лет в детстве я все время переезжал туда-сюда вместе с ней. Сперва она съездила туда на 3 месяца, затем на 5 месяцев, затем на год. Это шло по нарастающей.


Чем занималась твоя мама?

Она художник, в основном она создавала скульптуры и украшения, а еще коллекционировала маски. 


Насколько сильно повлияла на тебя балийская культура?

Колоссально. Впервые, мы провели там всего 3-4 месяца. В это время я учился на дому, в течение дня я ходил в основном в танцевальную и музыкальную школу. Там был мужчина по имени Ваян. Балийцы называют детей, основываясь на том, в каком порядке они рождаются. Ваян — это первый ребенок, Мадэ — второй и т.д. Так вот, Ваян был старшим в семье, взрослым мужчиной — танцором и музыкантом. Поэтому я следил за ним и смотрел его выступления почти каждую ночь, он устраивал шоу где-то 5 раз в неделю. Я практиковал балийский танец и учился играть на гамелане и генданге.

То есть музыка всегда была частью твоей жизни.

Насколько я помню, я всегда был окружен музыкальными инструментами, все вокруг пели и танцевали. Это было важной частью самовыражения в моей семье и комьюнити в Норвегии. Я обучался в частной вальдорфской школе, где мы танцевали и занимались музыкой. Думаю, что в детстве, когда много путешествуешь между континентами и пребываешь между английским, норвежским, индонезийским и балийским языками, необходимо найти невербальные способы самовыражения.


Как саксофон появился в твоей жизни?

Вернувшись в Норвегию, мне необходимо было влиться в социальную жизнь. Мне было 12 лет и я начал заниматься в школьном оркестре, где меня спросили, на каком инструменте я бы хотел играть. На тот момент, саксофон был самой крутой вещью, которую я когда-либо видел, так что это был логичный и легкий выбор для меня. А еще я хорошо знал, как использовать свои легкие благодаря пению и игре на разных духовых инструментах. 


Как твое отношение к инструменту менялось со временем? Ты когда-нибудь испытывал желание попробовать что-то другое?

Все время! Я не хочу романтизировать саксофон, рассказывая, что это лучший инструмент в мире. Это всего лишь оборудование и я просто хорошо умею им пользоваться. Было время, когда я переехал в Берлин и зарабатывал на жизнь, играя на саксофоне. С одной стороны — это здорово, это способ исследовать музыку еще и на повседневной работе. Но это не вдохновляло меня с художественной точки зрения.


И, конечно же, кто не хочет заниматься электронной музыкой, когда переезжает в Берлин? Я тоже начал писать много электронной музыки. Я делал это и до переезда в Берлин — писал музыку для других артистов, для танца и театра. Сегодняшний мой проект в значительной степени заключается в том, что я продолжаю создавать электронную музыку с использованием саксофона.


Только с саксофоном я могу вытащить наружу личное, чувствовать себя реальным, передать частицу себя.

Когда я писал электронную музыку, мне казалось, что я не могу достичь той точки, в которой она бы становилась сугубо моей.

Ты никогда не чувствовал, что игра на саксофоне в каком-то смысле тебя ограничивает?

Конечно, чрезвычайно ограничивает. Записывая альбом Surrender, я поставил довольно жесткие ограничения. Одно из ограничений заключалось в том, что я не хотел добавлять какие-либо звуки и собирался записать все за один подход. Это значило, что я мог использовать только один инструмент и я решил, что буду применять тенор на саксофоне. Когда я принимал это решение, это звучало крайне скучно. 


Вместо того, чтобы идти в студию и добавлять слои звука, реверберацию или другие виды дилэй саунда, я решил, что не буду использовать ни одну из этих возможностей. Таким образом, вся территория для создания этого альбома была действительно в жестких рамках и строгих ограничениях. Также я не собирался играть ни одну прямую ноту. В этом альбоме нет ни одного привычного тона саксофона. Я просто играл по-разному все время.


Я понял, что в этих пределах есть много свободы.

Сочинение в границах строгой формы очень свободно. Это парадокс. Вы можете использовать композиционную форму, примером которой может быть A-B-A форма. Это значит, что у вас есть тема под названием A, затем другая тема B, а после, вы снова вернетесь к первой теме, но проиграете ее по-разному. Я понял, что использование формы A-B-A в музыкальной композиции освобождает много пространства, потому что теперь вы полагаетесь на форму, которая является частью нашей музыкальной традиции, не только музыкальной традиции — это часть всего нашего эстетического наследия. 


Это как бумага с линиями на ней. Я делаю это упражнение с друзьями и коллегами — мы пишем интуитивно, и первое, что мы пытаемся сделать, это освободить себя от формы страницы и не использовать линии. Mой любимый пример — когда начинаешь по спирали, с внешних краев страницы и стремишься к центру. Но эта форма, которая возникает из желания освободиться, становится ограниченной. Существует много примеров создания ограничений и границ, которые на самом деле освобождают.


Surrender и Music for Dance были записаны в музее Эммануэля Вигеланда в Осло. Почему ты решил записать их в музее, а не в студии?

Я задумывал этот проект с умонастроением, что не являюсь архитектором или боссом — тем, кто решил: «это будет так», а затем построил все исходя из этого видения. Я хотел, чтобы этот альбом был об опыте. Исполняя этот материал, я испытывал медитативный опыт, когда лишал себя кислорода, и глубоко концентрировался, чтобы произвести импульсы. Другой аспект — я не хотел как-либо редактировать запись и применять искусственный звук. Потому я должен был найти место, которое бы звучало хорошо и при этом пространство было доминирующим. Чтобы я просто поддался обстоятельствам и позволил всему случиться, а не был боссом этого результата. Пространство музея Эммануила Вигеланда на самом деле является мавзолеем, оно было построено художником, для его собственного праха. Это мое любимое место на Земле — темное, захватывающее, и звук там просто невероятен.



Ты сказал о медитативном состоянии, которое ты испытывал во время выступления? Как бы ты описал это состояние?

В большинстве медитативных практик дыхание является основным элементом. Искусство, музыка, танец — все это об эстетизации дыхания.


Дыхание — это большой невидимый жест, который мы все совершаем. В дыхании много эмпатии, оно учит быть внимательным.

Я взял за правило играть дроун, одну длинную ноту. Благодаря этому я смог соединиться с собственным дыханием и помнить о том, сколько кислорода мне нужно. Этот процесс познания границ занял много лет. Когда я делаю это, весь мир вокруг исчезает, и мне позволено просто существовать. До этого удивительно трудно добраться.


Я думаю, что этот аспект дыхания в духовных практиках больше связан с состоянием осознания, но в отношении того, что ты говоришь, я могу предположить, что это что-то вроде разделения тела и разума в момент исполнения.

Полагаю, это другое состояние сознания. Я могу отправиться в пространство, где не буду чувствовать себя в безопасности и таким образом отобразить это состояние в музыке. Я могу вернуться к самому себе. Думаю, мы часто теряем связь с понятием «самость». К примеру, часто в компаниях мужчин есть люди, которые в себе не уверены или имеют заниженную самооценку. Они иногда злятся на то, что на них не так посмотрели или что-то не так сказали. Это действительно из-за неуверенности в себе. Таким образом, можно найти связь с понятием «самость» при помощи йоги или медитации. Для меня — это игра на саксофоне. 


Ты говорил о том, как на тебя повлияла оппозиция к той злости, которая доминирует в мире гетеросексуальных мужчин и тому притворству которое заставляло тебя быть тем, кем ты не являешься. Кажется, что теперь ты находишься на своем месте, я права? Что подпитывает твое творчество сейчас?

Да, концепция оппозиции. Я все еще в оппозиции. Я считаю, что нужно оставаться немного в ней, чтобы выйти из зоны комфорта и открыть для себя что-то новое. Думаю, что оппозиция является топливом для этого. Я все еще в оппозиции к своему джазовому прошлому. И это не из-за людей, причастных к нему, а из-за структуры, в которой было сложно быть самим собой. Например, мне трудно быть геем в этом сообществе. Я понял, что когда ты гетеросексуал или примерный гей на работе, а в личной жизни сумасшедший гей-тусовщик, происходит определенный дисконект. В своем проекте я делаю только то, что хочу. Пытаюсь взять эту радость, которую испытываю в квир культуре, и привнести ее в музыку и в музыкальную индустрию в целом. Музыкальная индустрия на удивление гетеросексуальна. Не знаю почему.

Ты никогда не чувствовал, что игра на саксофоне в каком-то смысле тебя ограничивает?

Конечно, чрезвычайно ограничивает. Записывая альбом Surrender, я поставил довольно жесткие ограничения. Одно из ограничений заключалось в том, что я не хотел добавлять какие-либо звуки и собирался записать все за один подход. Это значило, что я мог использовать только один инструмент и я решил, что буду применять тенор на саксофоне. Когда я принимал это решение, это звучало крайне скучно. 


Вместо того, чтобы идти в студию и добавлять слои звука, реверберацию или другие виды дилэй саунда, я решил, что не буду использовать ни одну из этих возможностей. Таким образом, вся территория для создания этого альбома была действительно в жестких рамках и строгих ограничениях. Также я не собирался играть ни одну прямую ноту. В этом альбоме нет ни одного привычного тона саксофона. Я просто играл по-разному все время.


Я понял, что в этих пределах есть много свободы.

Сочинение в границах строгой формы очень свободно. Это парадокс. Вы можете использовать композиционную форму, примером которой может быть A-B-A форма. Это значит, что у вас есть тема под названием A, затем другая тема B, а после, вы снова вернетесь к первой теме, но проиграете ее по-разному. Я понял, что использование формы A-B-A в музыкальной композиции освобождает много пространства, потому что теперь вы полагаетесь на форму, которая является частью нашей музыкальной традиции, не только музыкальной традиции — это часть всего нашего эстетического наследия. 


Это как бумага с линиями на ней. Я делаю это упражнение с друзьями и коллегами — мы пишем интуитивно, и первое, что мы пытаемся сделать, это освободить себя от формы страницы и не использовать линии. Mой любимый пример — когда начинаешь по спирали, с внешних краев страницы и стремишься к центру. Но эта форма, которая возникает из желания освободиться, становится ограниченной. Существует много примеров создания ограничений и границ, которые на самом деле освобождают.


Surrender и Music for Dance были записаны в музее Эммануэля Вигеланда в Осло. Почему ты решил записать их в музее, а не в студии?

Я задумывал этот проект с умонастроением, что не являюсь архитектором или боссом — тем, кто решил: «это будет так», а затем построил все исходя из этого видения. Я хотел, чтобы этот альбом был об опыте. Исполняя этот материал, я испытывал медитативный опыт, когда лишал себя кислорода, и глубоко концентрировался, чтобы произвести импульсы. Другой аспект — я не хотел как-либо редактировать запись и применять искусственный звук. Потому я должен был найти место, которое бы звучало хорошо и при этом пространство было доминирующим. Чтобы я просто поддался обстоятельствам и позволил всему случиться, а не был боссом этого результата. Пространство музея Эммануила Вигеланда на самом деле является мавзолеем, оно было построено художником, для его собственного праха. Это мое любимое место на Земле — темное, захватывающее, и звук там просто невероятен.



Ты сказал о медитативном состоянии, которое ты испытывал во время выступления? Как бы ты описал это состояние?

В большинстве медитативных практик дыхание является основным элементом. Искусство, музыка, танец — все это об эстетизации дыхания.


Дыхание — это большой невидимый жест, который мы все совершаем. В дыхании много эмпатии, оно учит быть внимательным.

Я взял за правило играть дроун, одну длинную ноту. Благодаря этому я смог соединиться с собственным дыханием и помнить о том, сколько кислорода мне нужно. Этот процесс познания границ занял много лет. Когда я делаю это, весь мир вокруг исчезает, и мне позволено просто существовать. До этого удивительно трудно добраться.


Я думаю, что этот аспект дыхания в духовных практиках больше связан с состоянием осознания, но в отношении того, что ты говоришь, я могу предположить, что это что-то вроде разделения тела и разума в момент исполнения.

Полагаю, это другое состояние сознания. Я могу отправиться в пространство, где не буду чувствовать себя в безопасности и таким образом отобразить это состояние в музыке. Я могу вернуться к самому себе. Думаю, мы часто теряем связь с понятием «самость». К примеру, часто в компаниях мужчин есть люди, которые в себе не уверены или имеют заниженную самооценку. Они иногда злятся на то, что на них не так посмотрели или что-то не так сказали. Это действительно из-за неуверенности в себе. Таким образом, можно найти связь с понятием «самость» при помощи йоги или медитации. Для меня — это игра на саксофоне. 


Ты говорил о том, как на тебя повлияла оппозиция к той злости, которая доминирует в мире гетеросексуальных мужчин и тому притворству которое заставляло тебя быть тем, кем ты не являешься. Кажется, что теперь ты находишься на своем месте, я права? Что подпитывает твое творчество сейчас?

Да, концепция оппозиции. Я все еще в оппозиции. Я считаю, что нужно оставаться немного в ней, чтобы выйти из зоны комфорта и открыть для себя что-то новое. Думаю, что оппозиция является топливом для этого. Я все еще в оппозиции к своему джазовому прошлому. И это не из-за людей, причастных к нему, а из-за структуры, в которой было сложно быть самим собой. Например, мне трудно быть геем в этом сообществе. Я понял, что когда ты гетеросексуал или примерный гей на работе, а в личной жизни сумасшедший гей-тусовщик, происходит определенный дисконект. В своем проекте я делаю только то, что хочу. Пытаюсь взять эту радость, которую испытываю в квир культуре, и привнести ее в музыку и в музыкальную индустрию в целом. Музыкальная индустрия на удивление гетеросексуальна. Не знаю почему.

Но сейчас ты в Берлине, где все совершенно по-другому. Возможно, здесь ты чувствуешь себя более свободным.

Думаю, что чувствую оппозицию в основном к своему бэкграунду. Когда ты молод и талантлив, ты ищешь одобрения других людей. По мере того, как я становлюсь взрослее и увереннее, я возвращаюсь к этим ситуациям и говорю себе: «К черту это, тебе не нужно одобрение этих людей! То, что они думают, совершенно не соответствует тому, что думаешь ты!». Поэтому я все еще возвращаюсь к этим актам оппозиции. Вся концепция этого альбома и следующего — ограничения. Я собираюсь использовать один инструмент, я не играю в свинг, в них нет джазовой гармонии, в них много всего отсутствует. 


Повлияла ли эта оппозиция на твое звучание?

Задавая такой вопрос, ты просишь проанализировать мой проект, но для меня это не сущность или результат, это — процесс. Мой проект — призрачная цель где-то в будущем. Я не сосредотачиваюсь на том, чем это будет. Я постоянно исследую. Существует множество способов создания музыки на саксофоне, которые имеют мало общего с тем, как меня учили играть на нем. Это золотая жила. Это невероятно. Я еще нигде в своей жизни не находил столько возможностей. Такое чувство, что каждый раз, когда я сажусь и начинаю исследовать, я нахожу что-то совершенно новое.


Я хочу снова вернуться к альбому Surrender. Ты сказал, что он во многом связан с личным опытом. Каким образом?

Что ж, этот альбом был довольно длительным процессом для меня, и я, наверное, в какой-то степени, до сих пор в нем нахожусь. Сейчас он уже не воспринимается как что-то, касающееся будущего, но он таким являлся довольно долго. Теперь, после того как он вышел, он отождествляется у меня с чем-то, что осталось в прошлом. Благодаря этому процессу я увидел много разных вещей. Сегодня в капиталистическом обществе существует проблема, что у нас потребителей, есть право иметь представление о том, что мы хотим, и затем мы идем и покупаем это, будь то опыт или объект. Через искусство и квир культуру в Берлине я сталкиваюсь с тем, что существует много вещей, которые нельзя купить за деньги, ты должен пойти и «отдаться» этому. Я пытаюсь создать подобный опыт. Не быть этой маскулинной фигурой которая навязывает себя окружению, не заказывать то, что хочешь, а быть проще, и дать себе возможность получить этот опыт.

Это также связано с твоим опытом ночной жизни?

Да, очень. В этом так много аспектов. Когда я ходил в клубы в Берлине, я понял, что познаю музыку в широком смысле. Мне удалось избавиться от интеллектуального аспекта прослушивания и просто жить с музыкой и танцами. Я осознал, как музыка проявляется в моем теле, затем другие люди сделали то же самое, и это стало опытом больше, чем жизнь, и больше, чем я. Я думаю, что именно так я испытываю искусство и музыку.


Сначала я попытался отдаться этому и когда нашел что-то, чем я действительно наслаждался, я спросил себя: «Что это значит? Что мне нравится? Это секс и наркотики? Это свет и дым? Это обстановка?». И я понял, что это очень длинные билд-апы. Иногда я чувствовал, что музыка усиливается, пока вся комната не достигает какого-то экстаза. Это не только наркотики и алкоголь, это и музыка. Музыка может сделать это с нами. Поэтому я начал спрашивать себя: «Как это сделать? Как люди сидят перед компьютером и достигают этого? Как, черт возьми? Как я могу создать атмосферу доверия в музыке, которая позволит достичь этой точки экстаза и существовать на этом возвышенном уровне?». Это был вопрос, который привел к этим композициям, которые я записал и ко всей новой музыке, которую я собираюсь выпустить.


Что мне также нравится в Surrender и твоем творчестве, так это то, что ты относишься к теме секса открыто и это выглядит очень естественно. Мне интересно, что повлияло на это? Ты всегда так чувствовал себя?

О, совсем нет. Я был очень закрыт. На самом деле, я совершил камин аут довольно поздно и могу говорить только с точки зрения гея, но существует порог — момент в жизни, когда ты должен это сделать. И тот факт, что ты его совершил, означает, что ты должен был прятаться. Важная часть камин аута состоит в том, что ты становишься уязвимым, как маленький ребенок. В моём случае я знал, что любовь — это прекрасная вещь, но не для меня. Когда я любил — это было извращением. Совершая камин аут, ты достигаешь точки подрывной деятельности, где говоришь обществу: «К черту всех вас!». Для меня нет другого выбора, кроме как жить своей жизнью и своей правдой. Вот что я собираюсь сделать — я гомо, я гей.


Я начал воспринимать это как благословение и первое, что подарил людям, стала моя сексуальность. В какой-то момент я осознал, что мне позволено это делать, что меня никто не обвиняет, я не встречаю ненависть по отношению к себе. Это большая привилегия, и она сопряжена большой ответственностью. Я вижу в этом возможность противодействовать и говорить: «Ребята, все в порядке, вы можете быть тем, кем хотите»

Но сейчас ты в Берлине, где все совершенно по-другому. Возможно, здесь ты чувствуешь себя более свободным.

Думаю, что чувствую оппозицию в основном к своему бэкграунду. Когда ты молод и талантлив, ты ищешь одобрения других людей. По мере того, как я становлюсь взрослее и увереннее, я возвращаюсь к этим ситуациям и говорю себе: «К черту это, тебе не нужно одобрение этих людей! То, что они думают, совершенно не соответствует тому, что думаешь ты!». Поэтому я все еще возвращаюсь к этим актам оппозиции. Вся концепция этого альбома и следующего — ограничения. Я собираюсь использовать один инструмент, я не играю в свинг, в них нет джазовой гармонии, в них много всего отсутствует. 


Повлияла ли эта оппозиция на твое звучание?

Задавая такой вопрос, ты просишь проанализировать мой проект, но для меня это не сущность или результат, это — процесс. Мой проект — призрачная цель где-то в будущем. Я не сосредотачиваюсь на том, чем это будет. Я постоянно исследую. Существует множество способов создания музыки на саксофоне, которые имеют мало общего с тем, как меня учили играть на нем. Это золотая жила. Это невероятно. Я еще нигде в своей жизни не находил столько возможностей. Такое чувство, что каждый раз, когда я сажусь и начинаю исследовать, я нахожу что-то совершенно новое.


Я хочу снова вернуться к альбому Surrender. Ты сказал, что он во многом связан с личным опытом. Каким образом?

Что ж, этот альбом был довольно длительным процессом для меня, и я, наверное, в какой-то степени, до сих пор в нем нахожусь. Сейчас он уже не воспринимается как что-то, касающееся будущего, но он таким являлся довольно долго. Теперь, после того как он вышел, он отождествляется у меня с чем-то, что осталось в прошлом. Благодаря этому процессу я увидел много разных вещей. Сегодня в капиталистическом обществе существует проблема, что у нас потребителей, есть право иметь представление о том, что мы хотим, и затем мы идем и покупаем это, будь то опыт или объект. Через искусство и квир культуру в Берлине я сталкиваюсь с тем, что существует много вещей, которые нельзя купить за деньги, ты должен пойти и «отдаться» этому. Я пытаюсь создать подобный опыт. Не быть этой маскулинной фигурой которая навязывает себя окружению, не заказывать то, что хочешь, а быть проще, и дать себе возможность получить этот опыт.

Это также связано с твоим опытом ночной жизни?

Да, очень. В этом так много аспектов. Когда я ходил в клубы в Берлине, я понял, что познаю музыку в широком смысле. Мне удалось избавиться от интеллектуального аспекта прослушивания и просто жить с музыкой и танцами. Я осознал, как музыка проявляется в моем теле, затем другие люди сделали то же самое, и это стало опытом больше, чем жизнь, и больше, чем я. Я думаю, что именно так я испытываю искусство и музыку.


Сначала я попытался отдаться этому и когда нашел что-то, чем я действительно наслаждался, я спросил себя: «Что это значит? Что мне нравится? Это секс и наркотики? Это свет и дым? Это обстановка?». И я понял, что это очень длинные билд-апы. Иногда я чувствовал, что музыка усиливается, пока вся комната не достигает какого-то экстаза. Это не только наркотики и алкоголь, это и музыка. Музыка может сделать это с нами. Поэтому я начал спрашивать себя: «Как это сделать? Как люди сидят перед компьютером и достигают этого? Как, черт возьми? Как я могу создать атмосферу доверия в музыке, которая позволит достичь этой точки экстаза и существовать на этом возвышенном уровне?». Это был вопрос, который привел к этим композициям, которые я записал и ко всей новой музыке, которую я собираюсь выпустить.


Что мне также нравится в Surrender и твоем творчестве, так это то, что ты относишься к теме секса открыто и это выглядит очень естественно. Мне интересно, что повлияло на это? Ты всегда так чувствовал себя?

О, совсем нет. Я был очень закрыт. На самом деле, я совершил камин аут довольно поздно и могу говорить только с точки зрения гея, но существует порог — момент в жизни, когда ты должен это сделать. И тот факт, что ты его совершил, означает, что ты должен был прятаться. Важная часть камин аута состоит в том, что ты становишься уязвимым, как маленький ребенок. В моём случае я знал, что любовь — это прекрасная вещь, но не для меня. Когда я любил — это было извращением. Совершая камин аут, ты достигаешь точки подрывной деятельности, где говоришь обществу: «К черту всех вас!». Для меня нет другого выбора, кроме как жить своей жизнью и своей правдой. Вот что я собираюсь сделать — я гомо, я гей.


Я начал воспринимать это как благословение и первое, что подарил людям, стала моя сексуальность. В какой-то момент я осознал, что мне позволено это делать, что меня никто не обвиняет, я не встречаю ненависть по отношению к себе. Это большая привилегия, и она сопряжена большой ответственностью. Я вижу в этом возможность противодействовать и говорить: «Ребята, все в порядке, вы можете быть тем, кем хотите»

Мы должны открыто говорить о сексуальности, точно так же, как мы говорим о еде, сне или транспорте. Тот факт, что мы не говорим об этом открыто, дает больше возможностей капиталистическим силам, которые готовы заработать на этом. Так что это немного протестное движение с моей стороны.

Мы должны открыто говорить о сексуальности, точно так же, как мы говорим о еде, сне или транспорте. Тот факт, что мы не говорим об этом открыто, дает больше возможностей капиталистическим силам, которые готовы заработать на этом. Так что это немного протестное движение с моей стороны.

Перфоманс кажется очень важной частью тебя. Как ты к этому подходишь? Какую атмосферу ты хочешь создать на сцене?

Когда я обучался в музыкальной школе, бытовала мысль, что все должно быть только о музыке. Это значит, что лучший способ поведения на сцене не думать о том, что ты на сцене и во что ты одет. Однако благодаря камин ауту, я знаю, что нет ни минуты, когда люди не играют. Даже не на сцене, а во время светской беседы или в метро — люди играют. Я учился танцу на Бали в детстве и играл различные роли в масках. Это всегда было частью моего существования — изображать какую-то версию себя или кого-то другого. Я считаю, что моя задача — вывести это на сцену. Так или иначе мы все играем, тогда почему бы немного не повеселиться, делая это. Такова моя позиция.

Перфоманс кажется очень важной частью тебя. Как ты к этому подходишь? Какую атмосферу ты хочешь создать на сцене?

Когда я обучался в музыкальной школе, бытовала мысль, что все должно быть только о музыке. Это значит, что лучший способ поведения на сцене не думать о том, что ты на сцене и во что ты одет. Однако благодаря камин ауту, я знаю, что нет ни минуты, когда люди не играют. Даже не на сцене, а во время светской беседы или в метро — люди играют. Я учился танцу на Бали в детстве и играл различные роли в масках. Это всегда было частью моего существования — изображать какую-то версию себя или кого-то другого. Я считаю, что моя задача — вывести это на сцену. Так или иначе мы все играем, тогда почему бы немного не повеселиться, делая это. Такова моя позиция.