Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Владимир Ивкович: «Я не Paradise Garage и не Дэвид Манкузо»

В музыкальном мире имя Владимира Ивковича неразрывно связано с деятельностью лейблов Offen и Desolat, тонким музыкальным вкусом и знаменитыми субботними вечеринками в дюссельдорфском Salon des Amateurs. Здесь, в стенах Салона, Владимир отточил виртуозное умение комбинировать в своих сетах музыку, которая выходит далеко за пределы танцполов.

Удивительно, но в среде селекторов Владимир — отшельник. Он держится вдали от массовой диггерской истерии, не гонится за редкими релизами и не любит обсуждать находки с друзьями. Умиротворенный, сдержанный и честный — таким после разговора кажется Владимир Ивкович. Он не стремится никому ничего доказывать, а просто делится музыкой, которая заставляет людей плакать.

Когда ты переехал в Дюссельдорф?

          Сложно сказать. Я покинул Белград, когда мне было 18. Сначала я оказался в Англии, затем в Германии. Там я учился и жил в последние годы обучения в университете. Примерно в это же время открылся Salon des Amateurs, где мы с Детлефом (Tolouse low Trax) на протяжении многих лет выступали по субботам.

Это было как раз в то время, когда начался процесс распада Югославии. Был ли твой переезд как-то связан с событиями происходящими в стране?

          Югославия всегда существовала вне информационно-политических занавесов. Страна не относилась ни к Западу, ни к Востоку — она была где-то посередине. В некотором роде она была «свободным блоком». Потому с югославским паспортом люди могли путешествовать куда угодно. Я родился в Белграде — бывшей столице Югославии и нынешней столице Сербии. Государство распалось в 1992 году и Черногория отделилась от Сербии. В какой-то момент я получил право иметь немецкое гражданство и стал немцем. Это случилось примерно 10-11 лет назад. Получается, я поменял гражданство не своей страны, а моя настоящая родина исчезла десять лет назад. При этом все города и бывшие республики остались на месте. Это похоже на Атлантиду. Вроде все в порядке, ты знаешь где искать ее, но на самом деле все не так.

Ты начал играть в одиннадцать лет, это правда?

          Да, в одиннадцать. Хороший друг моих родителей был владельцем клуба, где проводились дискотеки. На каникулы я ездил к нему, слушал пластинки, смотрел видео и просто наслаждался огромным количеством музыки. Не знаю каково это для детей сегодня, но, знаешь, услышать первый сингл New Order на хорошей саунд-системе было чем-то невероятным для меня. Дискотека условно делилась на танцевальную программу и медленные танцы для влюбленных. Однажды, друг родителей поставил передо мной стопку 7-ми дюймовок и сделал меня ответственным за медленную музыку на танцполе. Я отчетливо помню, как на самом верху лежала пластинка Prince «When Doves Cry». В моей семье всегда говорили, что музыка имеет определенную силу, а потом я своими глазами увидел как люди взаимодействуют с музыкой, танцуют под эти ритмические песни. Мне было очень важно увидеть тогда какое влияние может иметь музыка. Спасибо Принсу.

Родители принимали участие в твоем музыкальном воспитании?

          Мои родители были очень молоды, когда я родился. Им было 20-21. Большая часть югославской нью-вэйв музыки была записана друзьями нашей семьи. Она считалась андеграундной, но, когда тебе 10-11 лет, ты не можешь оперировать такими понятиями. Ты просто впитываешь это все. Возможно, это прозвучит странно, но я не «Paradise Garage» и не Дэвид Манкузо. Я вырос на совсем другой музыке. В детстве я не слушал Motown, фанк и соул. Я часто ходил на концерты с родителями и дядей. В те времена было много рок-музыки, особенно югославской. Они приносили домой пластинки Factory records, Throbbing Gristle и Cabaret Voltaire. Важно все, что окружает тебя, все, что ты слышишь. Но я говорю не только о музыке — книги, круг друзей, новые фильмы — это все имеет значение. Я, наверное, родился в очень интересное время. Мы читали Достоевского, и, в то же время, Хемингуэя и всякий американский треш. Это было поколение 80-х, которое поддавалось разным влияниям.

Когда ты переехал в Дюссельдорф?

          Сложно сказать. Я покинул Белград, когда мне было 18. Сначала я оказался в Англии, затем в Германии. Там я учился и жил в последние годы обучения в университете. Примерно в это же время открылся Salon des Amateurs, где мы с Детлефом (Tolouse low Trax) на протяжении многих лет выступали по субботам.

Это было как раз в то время, когда начался процесс распада Югославии. Был ли твой переезд как-то связан с событиями происходящими в стране?

          Югославия всегда существовала вне информационно-политических занавесов. Страна не относилась ни к Западу, ни к Востоку — она была где-то посередине. В некотором роде она была «свободным блоком». Потому с югославским паспортом люди могли путешествовать куда угодно. Я родился в Белграде — бывшей столице Югославии и нынешней столице Сербии. Государство распалось в 1992 году и Черногория отделилась от Сербии. В какой-то момент я получил право иметь немецкое гражданство и стал немцем. Это случилось примерно 10-11 лет назад. Получается, я поменял гражданство не своей страны, а моя настоящая родина исчезла десять лет назад. При этом все города и бывшие республики остались на месте. Это похоже на Атлантиду. Вроде все в порядке, ты знаешь где искать ее, но на самом деле все не так.

Ты начал играть в одиннадцать лет, это правда?

          Да, в одиннадцать. Хороший друг моих родителей был владельцем клуба, где проводились дискотеки. На каникулы я ездил к нему, слушал пластинки, смотрел видео и просто наслаждался огромным количеством музыки. Не знаю каково это для детей сегодня, но, знаешь, услышать первый сингл New Order на хорошей саунд-системе было чем-то невероятным для меня. Дискотека условно делилась на танцевальную программу и медленные танцы для влюбленных. Однажды, друг родителей поставил передо мной стопку 7-ми дюймовок и сделал меня ответственным за медленную музыку на танцполе. Я отчетливо помню, как на самом верху лежала пластинка Prince «When Doves Cry». В моей семье всегда говорили, что музыка имеет определенную силу, а потом я своими глазами увидел как люди взаимодействуют с музыкой, танцуют под эти ритмические песни. Мне было очень важно увидеть тогда какое влияние может иметь музыка. Спасибо Принсу.

Родители принимали участие в твоем музыкальном воспитании?

          Мои родители были очень молоды, когда я родился. Им было 20-21. Большая часть югославской нью-вэйв музыки была записана друзьями нашей семьи. Она считалась андеграундной, но, когда тебе 10-11 лет, ты не можешь оперировать такими понятиями. Ты просто впитываешь это все. Возможно, это прозвучит странно, но я не «Paradise Garage» и не Дэвид Манкузо. Я вырос на совсем другой музыке. В детстве я не слушал Motown, фанк и соул. Я часто ходил на концерты с родителями и дядей. В те времена было много рок-музыки, особенно югославской. Они приносили домой пластинки Factory records, Throbbing Gristle и Cabaret Voltaire. Важно все, что окружает тебя, все, что ты слышишь. Но я говорю не только о музыке — книги, круг друзей, новые фильмы — это все имеет значение. Я, наверное, родился в очень интересное время. Мы читали Достоевского, и, в то же время, Хемингуэя и всякий американский треш. Это было поколение 80-х, которое поддавалось разным влияниям.

Как развивалась твоя диджейская карьера в Германии? С чего все началось?

          Я играл еще до появления Salon des Amateurs. Я путешествовал по Европе с пластинками, которые никто не хотел слушать. Знаешь, когда действуешь людям на нервы, а они действуют на твои. Полная трата времени. Это были времена, когда танцевальная музыка разделилась — играли либо техно, либо хаус. В этот момент появился Salon des Amateurs и его открытие многое изменило. Детлеф пригласил меня поиграть с ним. Сперва я подумал, что не хочу выступать в пространстве с окнами, куда люди приходят в 10-11 вечера чтобы выпить коктейль. Не хотелось раздражать их. Но оказалось, что Салон принимал 3-4 волны посетителей и в час-два ночи начиналась настоящая дискотека — выпивающие расходились, а на смену им приходили новые люди. Тогда в клубе можно было курить, поэтому Салон был местом для встреч. Люди приходили пить коктейли, курили и просто проводили время. Владельцы не были заинтересованы в том, чтобы продавать больше напитков на баре. Кроме этого, у нас сложилось замечательное сообщество музыкантов, коллектив барменов. Лена Вилликенс тогда работала на входе и ты просто… в какой-то момент ты просто чувствуешь, что здесь твое место. Ты можешь играть все, что хочешь, слушать чрезвычайно много хорошей музыки от Детлефа. Я подумал: «Зачем мне куда-то ехать, если люди сами могут приезжать к нам?». В этом заключается идея Салона. Это место, где ты можешь делать все, что тебе хочется, не пытаясь угодить публике.

Мы всегда открыто приглашаем слушателей отправиться с нами в непредсказуемое ночное путешествие, но в то же время мы не обязаны никого развлекать на протяжении всей дороги. Для меня это ценный опыт — подходить к музыке с такой стороны, а именно — не играть только для того, чтобы люди танцевали.

Встречал ли ты где-то место похожее на Салон?

          Мы думаем, что место как Салон должно существовать повсюду, но кажется, что аналога все же нет. Дело в правильной комбинации размера Дюссельдорфа, его отдаленности от Берлина, миксе из людей и наших личных взаимоотношениях — дружбе, не основанной на музыке. Каждая история, жизнь каждого человека, вовлеченного в Салон, отражается в музыке, затем в людях на танцполе. Еще важна команда барменов. Они все работают тут годами и среди них нет ни одного, кто был бы обычным наемным работником. Ты разделяешь ночь с ними, знаешь каждого по имени. Все это очень важно для меня. Иногда пространство бара напоминает космический корабль, так как он в Салоне плавно переходит в диджей-плейс. Мне не нравится слово «магия», но это именно та фантастическая комбинация всех причастных людей в определенное время. Вполне вероятно, что такое место есть еще где-то, но мне пока не встречались похожие заведения. Я счастлив, что меня окружают люди, которые создают великолепную музыку. Я наблюдаю за их развитием на протяжении уже...14 лет! За это время поменялась музыка, тренды, люди. Каждый год меняются студенты Академии искусств в Дюссельдорфе. Можно наблюдать новые лица, похожие модели поведения и думать: «О, я же уже видел это!».

Помимо выступлений, ты еще и руководишь лейблом Offen. В чем его суть и как ты подходишь к выбору артистов?

          Музыка либо заставляет плакать, либо нет. Если нет — пусть ее выпускает кто-то другой. В некотором роде, Offen — это анти-лейбл. Он не следует классическим правилам и не стремится никому ничего доказывать. Это просто очень личная художественная штука — романтическая встреча с музыкой. Offen не является лейблом «сегодняшнего дня». Конечно, здорово, что есть поклонники, которые покупают наши новые релизы. Мне приятно знать, что я не одинок, но на самом деле Offen — лейбл будущего. 

Если кто-то найдет наши пластинки через 200 лет, то это будет извинением за радиоактивную окружающую среду, в которой этим людям придется жить. Это доказательство того, что мы можем не только разрушать все вокруг, но и делать что-то с душой и разумом. В этом, например, заключается суть музыки Митара Суботича. Она спасла мне жизнь.

Почему ты решил издать ее на Offen?

          Суба вырос с людьми, с которыми хорошо знакома моя семья. В 2013 я наткнулся на компиляцию треков югославской кассетной сцены, выпущенную словенскими панками. В сборнике я нашел трек Субы. Он очень меня заинтересовал и я подумал, если у этих панков был один трек, то где-то должна быть и остальная музыка. Короче говоря, я купил билет в Нови-Сад и встретился с его матерью. Она сказала, что некоторые записи сохранились и направила к парню с радио, который мог помочь оцифровать материалы Субы. Этот человек сказал: «Что именно тебе нужно? У нас есть музыка с ударными, музыка без ударных, музыка для театра». У них было записей на тридцать или сорок часов его музыки. На протяжении полугода я не мог слушать ничего, кроме этого архива. Она — великолепна. Это мистическая отсылка к европейскому электронному музыкальному наследию, записанная в самом центре Европы, которая никогда не издавалась. Не стоит говорить ничего больше, лучше просто включить эту запись кому-то. Когда я впервые послушал его концерт 1983 года, этот парень, которому тогда было 21, заставил меня расплакаться. Я подумал, что было бы здорово поделиться его творчеством с кем-то. Когда мы с Леной Виликенс выступали на Dekmantel Selectors в Сан-Паулу, меня посетила мысль, что можно попробовать собрать всех людей, которые работали с ним на протяжении 10 лет. Я рассказал его историю режиссерам из Бразилии и сейчас они готовят к выходу документальный фильм о его жизни (прим. ред. — Митар Суботич умер в 1992 году в своей студии в Бразилии, спасая от пожара свои последние музыкальные наработки с Бебел Жилберту). Мне кажется, что каждая случайная встреча, все, что ты делаешь в жизни, оставляет очевидный и неочевидный след. Тот момент единства всех этих людей, которые собрались вместе, чтобы послушать музыку Субы — это все результат случайностей. Все эти моменты с лейблом, с моей деятельностью, они все неслучайны. Сложно объяснить, но все это происходит не просто так.

Как развивалась твоя диджейская карьера в Германии? С чего все началось?

          Я играл еще до появления Salon des Amateurs. Я путешествовал по Европе с пластинками, которые никто не хотел слушать. Знаешь, когда действуешь людям на нервы, а они действуют на твои. Полная трата времени. Это были времена, когда танцевальная музыка разделилась — играли либо техно, либо хаус. В этот момент появился Salon des Amateurs и его открытие многое изменило. Детлеф пригласил меня поиграть с ним. Сперва я подумал, что не хочу выступать в пространстве с окнами, куда люди приходят в 10-11 вечера чтобы выпить коктейль. Не хотелось раздражать их. Но оказалось, что Салон принимал 3-4 волны посетителей и в час-два ночи начиналась настоящая дискотека — выпивающие расходились, а на смену им приходили новые люди. Тогда в клубе можно было курить, поэтому Салон был местом для встреч. Люди приходили пить коктейли, курили и просто проводили время. Владельцы не были заинтересованы в том, чтобы продавать больше напитков на баре. Кроме этого, у нас сложилось замечательное сообщество музыкантов, коллектив барменов. Лена Вилликенс тогда работала на входе и ты просто… в какой-то момент ты просто чувствуешь, что здесь твое место. Ты можешь играть все, что хочешь, слушать чрезвычайно много хорошей музыки от Детлефа. Я подумал: «Зачем мне куда-то ехать, если люди сами могут приезжать к нам?». В этом заключается идея Салона. Это место, где ты можешь делать все, что тебе хочется, не пытаясь угодить публике.

Мы всегда открыто приглашаем слушателей отправиться с нами в непредсказуемое ночное путешествие, но в то же время мы не обязаны никого развлекать на протяжении всей дороги. Для меня это ценный опыт — подходить к музыке с такой стороны, а именно — не играть только для того, чтобы люди танцевали.

Встречал ли ты где-то место похожее на Салон?

          Мы думаем, что место как Салон должно существовать повсюду, но кажется, что аналога все же нет. Дело в правильной комбинации размера Дюссельдорфа, его отдаленности от Берлина, миксе из людей и наших личных взаимоотношениях — дружбе, не основанной на музыке. Каждая история, жизнь каждого человека, вовлеченного в Салон, отражается в музыке, затем в людях на танцполе. Еще важна команда барменов. Они все работают тут годами и среди них нет ни одного, кто был бы обычным наемным работником. Ты разделяешь ночь с ними, знаешь каждого по имени. Все это очень важно для меня. Иногда пространство бара напоминает космический корабль, так как он в Салоне плавно переходит в диджей-плейс. Мне не нравится слово «магия», но это именно та фантастическая комбинация всех причастных людей в определенное время. Вполне вероятно, что такое место есть еще где-то, но мне пока не встречались похожие заведения. Я счастлив, что меня окружают люди, которые создают великолепную музыку. Я наблюдаю за их развитием на протяжении уже...14 лет! За это время поменялась музыка, тренды, люди. Каждый год меняются студенты Академии искусств в Дюссельдорфе. Можно наблюдать новые лица, похожие модели поведения и думать: «О, я же уже видел это!».

Помимо выступлений, ты еще и руководишь лейблом Offen. В чем его суть и как ты подходишь к выбору артистов?

          Музыка либо заставляет плакать, либо нет. Если нет — пусть ее выпускает кто-то другой. В некотором роде, Offen — это анти-лейбл. Он не следует классическим правилам и не стремится никому ничего доказывать. Это просто очень личная художественная штука — романтическая встреча с музыкой. Offen не является лейблом «сегодняшнего дня». Конечно, здорово, что есть поклонники, которые покупают наши новые релизы. Мне приятно знать, что я не одинок, но на самом деле Offen — лейбл будущего. 

Если кто-то найдет наши пластинки через 200 лет, то это будет извинением за радиоактивную окружающую среду, в которой этим людям придется жить. Это доказательство того, что мы можем не только разрушать все вокруг, но и делать что-то с душой и разумом. В этом, например, заключается суть музыки Митара Суботича. Она спасла мне жизнь.

Почему ты решил издать ее на Offen?

          Суба вырос с людьми, с которыми хорошо знакома моя семья. В 2013 я наткнулся на компиляцию треков югославской кассетной сцены, выпущенную словенскими панками. В сборнике я нашел трек Субы. Он очень меня заинтересовал и я подумал, если у этих панков был один трек, то где-то должна быть и остальная музыка. Короче говоря, я купил билет в Нови-Сад и встретился с его матерью. Она сказала, что некоторые записи сохранились и направила к парню с радио, который мог помочь оцифровать материалы Субы. Этот человек сказал: «Что именно тебе нужно? У нас есть музыка с ударными, музыка без ударных, музыка для театра». У них было записей на тридцать или сорок часов его музыки. На протяжении полугода я не мог слушать ничего, кроме этого архива. Она — великолепна. Это мистическая отсылка к европейскому электронному музыкальному наследию, записанная в самом центре Европы, которая никогда не издавалась. Не стоит говорить ничего больше, лучше просто включить эту запись кому-то. Когда я впервые послушал его концерт 1983 года, этот парень, которому тогда было 21, заставил меня расплакаться. Я подумал, что было бы здорово поделиться его творчеством с кем-то. Когда мы с Леной Виликенс выступали на Dekmantel Selectors в Сан-Паулу, меня посетила мысль, что можно попробовать собрать всех людей, которые работали с ним на протяжении 10 лет. Я рассказал его историю режиссерам из Бразилии и сейчас они готовят к выходу документальный фильм о его жизни (прим. ред. — Митар Суботич умер в 1992 году в своей студии в Бразилии, спасая от пожара свои последние музыкальные наработки с Бебел Жилберту). Мне кажется, что каждая случайная встреча, все, что ты делаешь в жизни, оставляет очевидный и неочевидный след. Тот момент единства всех этих людей, которые собрались вместе, чтобы послушать музыку Субы — это все результат случайностей. Все эти моменты с лейблом, с моей деятельностью, они все неслучайны. Сложно объяснить, но все это происходит не просто так.

Расскажи, что значит «анти-лейбл»?

          Ты знаешь про анти-университет↗, который существовал в конце 60-х в Лондоне? Его посыл заключался в том, что подход к современному образованию ошибочен — все учат тебя как работать, как быть правильным членом общества, надлежащим инструментом. Это актуально и сегодня. Студенты анти-университета писали книги, музыку и делали множество других интересных вещей. Offen тоже открыт ко всему и не обязательно только к музыке. Это может быть мультик, любовное послание для кого-то. Лейбл не стремится оправдать ожидания. Offen не должен кому-то что-то объяснять.

Не могу не упомянуть также переизданную пластинку украинского музыканта Цимбровского. Она заставила всех вспомнить о нем, а кому-то заново узнать. Чувствуешь ли ты, что делаешь что-то очень важное?

          Нет, ни в коем случае. Это неправильное отношение. Я пытаюсь делиться своими знаниями и опытом. Знаешь, я бы мог жить без Offen и не проходить через процесс лицензирования, поиска нужных людей, мастеринга... Но это невозможно. Я мог бы просто иметь эту кассету, играть ее, но этого было бы недостаточно. Я не могу руководствоваться жадностью, когда дело касается музыки. Хотя, иногда я так делаю, когда играю. Я не всегда позволяю людям знать название трека. Но в истории музыки есть моменты, которые должны быть услышанными. Весь альбом Игоря Цимбровского можно найти на Youtube, но никто не пытался отыскать самого Игоря и оригинал записи. У музыкантов было всего сто долларов на запись альбома «Прийди янголе», потому ремастеринг этой кассеты мог бы позволить ей зазвучать так, как хотел Игорь в самом начале. Я написал ребятам из Krossfingers, их друзьям и людям, которых я знаю в Польше и в Украине. Через несколько месяцев один человек написал мне: «У меня есть кассета!». Я заплатил приличную сумму денег за нее.

Однажды летней ночью, прослушивая запись, я подумал: «Это почти преступление наслаждаться ею в одиночестве». 

          Я решил найти оригинал их студийной сессии и… Да, история сумасшедшая! Спустя две недели Игорь прислал мне фотографию этой кассеты, а затем еще кое-кто подключился в историю — владелец клуба в Украине, который даже выступал в роли продюсера оригинального альбома. Он рассказал, что кассета Игоря неполная — на ней недостает 5 минут. Полная копия находилась в Польше. Ее поиск занял несколько недель, затем еще несколько недель ушло на мастеринг, так как человек, которому принадлежала кассета не знал, как ее оцифровать и отправить. Мне очень захотелось издать трек «Прийди янголе», а потом я попросил еще несколько треков для В-side.

Какой была реакция Игоря, когда ты нашел его?

          Я не знаю. Мне кажется он подумал: «Кто этот фрик? Что он хочет? И почему он прислал мне изображения кассеты?». Вероятно ты сможешь спросить его об этом на фестивале Strichka, если он приедет. Я слышал, что Игорь всего пару раз выступал вживую в сквотах в Берлине, кажется, он очень далек от всего этого. Ты не хочешь вспоминать о том, что делал в 1995 году и тут кто-то спрашивает, сохранилась ли оригинальная запись альбома. Я рад, что Игорь смог довериться мне и отдать запись. Чуть позже Offen получил несколько запросов от фестивалей. Сейчас Игорь отказывается выступать со старым репертуаром, так как находится немного на другом этапе и это здорово.

Расскажи, что значит «анти-лейбл»?

          Ты знаешь про анти-университет↗, который существовал в конце 60-х в Лондоне? Его посыл заключался в том, что подход к современному образованию ошибочен — все учат тебя как работать, как быть правильным членом общества, надлежащим инструментом. Это актуально и сегодня. Студенты анти-университета писали книги, музыку и делали множество других интересных вещей. Offen тоже открыт ко всему и не обязательно только к музыке. Это может быть мультик, любовное послание для кого-то. Лейбл не стремится оправдать ожидания. Offen не должен кому-то что-то объяснять.

Не могу не упомянуть также переизданную пластинку украинского музыканта Цимбровского. Она заставила всех вспомнить о нем, а кому-то заново узнать. Чувствуешь ли ты, что делаешь что-то очень важное?

          Нет, ни в коем случае. Это неправильное отношение. Я пытаюсь делиться своими знаниями и опытом. Знаешь, я бы мог жить без Offen и не проходить через процесс лицензирования, поиска нужных людей, мастеринга... Но это невозможно. Я мог бы просто иметь эту кассету, играть ее, но этого было бы недостаточно. Я не могу руководствоваться жадностью, когда дело касается музыки. Хотя, иногда я так делаю, когда играю. Я не всегда позволяю людям знать название трека. Но в истории музыки есть моменты, которые должны быть услышанными. Весь альбом Игоря Цимбровского можно найти на Youtube, но никто не пытался отыскать самого Игоря и оригинал записи. У музыкантов было всего сто долларов на запись альбома «Прийди янголе», потому ремастеринг этой кассеты мог бы позволить ей зазвучать так, как хотел Игорь в самом начале. Я написал ребятам из Krossfingers, их друзьям и людям, которых я знаю в Польше и в Украине. Через несколько месяцев один человек написал мне: «У меня есть кассета!». Я заплатил приличную сумму денег за нее.

Однажды летней ночью, прослушивая запись, я подумал: «Это почти преступление наслаждаться ею в одиночестве». 

          Я решил найти оригинал их студийной сессии и… Да, история сумасшедшая! Спустя две недели Игорь прислал мне фотографию этой кассеты, а затем еще кое-кто подключился в историю — владелец клуба в Украине, который даже выступал в роли продюсера оригинального альбома. Он рассказал, что кассета Игоря неполная — на ней недостает 5 минут. Полная копия находилась в Польше. Ее поиск занял несколько недель, затем еще несколько недель ушло на мастеринг, так как человек, которому принадлежала кассета не знал, как ее оцифровать и отправить. Мне очень захотелось издать трек «Прийди янголе», а потом я попросил еще несколько треков для В-side.

Какой была реакция Игоря, когда ты нашел его?

          Я не знаю. Мне кажется он подумал: «Кто этот фрик? Что он хочет? И почему он прислал мне изображения кассеты?». Вероятно ты сможешь спросить его об этом на фестивале Strichka, если он приедет. Я слышал, что Игорь всего пару раз выступал вживую в сквотах в Берлине, кажется, он очень далек от всего этого. Ты не хочешь вспоминать о том, что делал в 1995 году и тут кто-то спрашивает, сохранилась ли оригинальная запись альбома. Я рад, что Игорь смог довериться мне и отдать запись. Чуть позже Offen получил несколько запросов от фестивалей. Сейчас Игорь отказывается выступать со старым репертуаром, так как находится немного на другом этапе и это здорово.

Жаль, что в Украине мало кто знает о существовании такой музыки.

          Забавно. Трек «Прийди янголе» очень напомнил мне Coil. Я слушал его, не понимая ни слова. Для меня эта песня всегда звучала как молитва. Потом я получил перевод и подумал: «Он правда об этом поет?». Меня очень заинтересовал этот эффект неожиданности. Кровь ангела — очень сексуальный элемент. Однако, композиция так и осталась очень чистой и сакральной для тех, кто не открывал конверт пластинки и не читал лирику. Я рад, что получилось выпустить эту пластинку. Я не знаю, почему люди не знакомы с этой музыкой. Возможно, они не знают ее, так как она была издана в Польше на кассетном лейбле. Почему им вообще стоит о ней знать? Но хорошо, что они открыли ее для себя сейчас. Никогда не поздно. После выпуска пластинки Игоря Цимбровского я очень углубился в независимую украинскую музыку 80-х. Она просто сумасшедшая. Что-то безумное происходило, когда открылись границы страны. Меня очень интересует культурный контекст, происхождение определенной музыки. Это прекрасно. Кому-то стоит выпустить всю эту музыку. Я просто немного устал. Хотя следующим релизом от Offen вполне может быть что-то 85-86 года из Украины.

Что еще можно ждать от Offen в ближайшем будущем?

          Я разговаривал с Тако из Music from Memory о том, чтобы выпустить один необычный эмбиентный релиз. Дело в том, что сейчас я пытаюсь найти оригинальные документы для релиза — фотографии и вырезки из газет. Пластинка будет называться «Dreambirds». Я помню эту газету с 1988 года. Одна из статей в ней посвящалась группе детей и их экологическому проекту. Они записали оригинальную версию «Dreambirds». Проект заключался в том, что они помещали колонки на деревья в разных городах и проигрывали свою музыку, чтобы напомнить, как много мы можем потерять, если однажды природа будет уничтожена, если мы вырубим каждое оставшееся дерево. Я отчетливо помню эту историю и очень верю, что у кого-то осталась вырезка с заметкой про них. Если у меня выйдет ее отыскать, то следующим будет релиз Music from Memory, а может это будет Offen. Пока не могу сказать.

В завершении, скажи, чем ты занимаешься в свободное время?

          Я много читаю, а еще я счастливый и уставший отец двоих детей. Вот уже много лет у меня нет выходных. Самое драгоценное, что у нас есть в жизни — это биосистема, где все знания и опыт хранятся 300-400 лет. Все истории, которые у меня есть: Rex Ilusivii, Игорь Цимбровский, Offen, SoundCloud или путешествия — все остается в этой биосистеме. Большую часть времени я управляю лейблом desolat, много читаю и мало сплю, но это единственный способ успевать все. Я постоянно чувствую себя уставшим, но мне всегда есть чем заняться.

Жаль, что в Украине мало кто знает о существовании такой музыки.

          Забавно. Трек «Прийди янголе» очень напомнил мне Coil. Я слушал его, не понимая ни слова. Для меня эта песня всегда звучала как молитва. Потом я получил перевод и подумал: «Он правда об этом поет?». Меня очень заинтересовал этот эффект неожиданности. Кровь ангела — очень сексуальный элемент. Однако, композиция так и осталась очень чистой и сакральной для тех, кто не открывал конверт пластинки и не читал лирику. Я рад, что получилось выпустить эту пластинку. Я не знаю, почему люди не знакомы с этой музыкой. Возможно, они не знают ее, так как она была издана в Польше на кассетном лейбле. Почему им вообще стоит о ней знать? Но хорошо, что они открыли ее для себя сейчас. Никогда не поздно. После выпуска пластинки Игоря Цимбровского я очень углубился в независимую украинскую музыку 80-х. Она просто сумасшедшая. Что-то безумное происходило, когда открылись границы страны. Меня очень интересует культурный контекст, происхождение определенной музыки. Это прекрасно. Кому-то стоит выпустить всю эту музыку. Я просто немного устал. Хотя следующим релизом от Offen вполне может быть что-то 85-86 года из Украины.

Что еще можно ждать от Offen в ближайшем будущем?

          Я разговаривал с Тако из Music from Memory о том, чтобы выпустить один необычный эмбиентный релиз. Дело в том, что сейчас я пытаюсь найти оригинальные документы для релиза — фотографии и вырезки из газет. Пластинка будет называться «Dreambirds». Я помню эту газету с 1988 года. Одна из статей в ней посвящалась группе детей и их экологическому проекту. Они записали оригинальную версию «Dreambirds». Проект заключался в том, что они помещали колонки на деревья в разных городах и проигрывали свою музыку, чтобы напомнить, как много мы можем потерять, если однажды природа будет уничтожена, если мы вырубим каждое оставшееся дерево. Я отчетливо помню эту историю и очень верю, что у кого-то осталась вырезка с заметкой про них. Если у меня выйдет ее отыскать, то следующим будет релиз Music from Memory, а может это будет Offen. Пока не могу сказать.

В завершении, скажи, чем ты занимаешься в свободное время?

          Я много читаю, а еще я счастливый и уставший отец двоих детей. Вот уже много лет у меня нет выходных. Самое драгоценное, что у нас есть в жизни — это биосистема, где все знания и опыт хранятся 300-400 лет. Все истории, которые у меня есть: Rex Ilusivii, Игорь Цимбровский, Offen, SoundCloud или путешествия — все остается в этой биосистеме. Большую часть времени я управляю лейблом desolat, много читаю и мало сплю, но это единственный способ успевать все. Я постоянно чувствую себя уставшим, но мне всегда есть чем заняться.

______
Текст: Таня Войтко

( Еще статьи )